Российский Государственный Гуманитарный УниверситетЛитературная премия Русский БукерРадиостанция Эхо МосквыЗАО РКСС
Новости
О премии
Архив
Библиотека
Форум
Контакты

Сайт студента РГГУ

Маиюнина Анастасия

Москва, РГГУ, историко-филологический факультет, филология, 2 курс

О романе Александра Мелихова «Интернационал дураков»

«И лягушка закричала»

В эпиграфе фраза, которая, казалось бы, не имеет особого значения для целого романа А. Мелихова. Но в ней очень много того, что называется «ощущением» от произведения. Того чувственного восприятия действительности (в данном случае, вымышленной) от которого невозможно отстраниться.

Во-первых, это необычность явления. Во-вторых – его болезненность. Крик, который рождает и поглощает этот роман. Вообще для меня всякое соприкосновение с постмодернистской литературой связано с таким криком, с надрывом, с разрушением себя и мира вокруг. В разных произведениях это проявляется по-разному. Где-то это отрицание всего и плавающий в реке пакетик с «нормой», которую нужно «спасать», где-то – когти на ногах, скребущие пол, а где-то – история евреев в войну и горящая во тьме машина. У А. Мелихова это нечто совершенно другое. И на первый взгляд – очень естественное. Естественное в том смысле, что когда речь заходит о дураках, о людях с синдромом Дауна, крик и надрыв очень уместны. И действительно, всю первую треть романа речь идет непосредственно о них. О Леше, который ходит за главным героем по пятам, о матери, которая сочиняет за своего сына-Дауна философские трактаты, чтобы сказать всем – он особенный, он способный, он лучше вас. Когда читаешь обо всем этом, болезненность мира ощущается как никогда остро, кажется, что все – один оголенный нерв, к которому невозможно прикасаться.

Поэтому лягушка, о которой рассказывает Женя главному герою, больше не квакает, она кричит. Потому что ее разрезали. А потом кричит человек. Почему? Потому что он никто в этом мире. Мы никто друг для друга – вот что страшно – говорит нам главный герой, а вместе с ним наверное и автор романа.

Главный герой – человек, который считал, что его жизнь должна пройти среди гениев. А в результате он сам выбирает жизнь среди дураков. Почему? Как ни странно это прозвучит – из-за любви, которая, уничтожая всякий намек на банальность и свою избитость всевозможными вариациями произведений и авторов, разворачивается как бы на фоне повествования о дураках. Женя закончила психологический факультет и работает с людьми с синдромом Дауна. Встреча с главным героем происходит на какой-то конференции. Потом – звонок, приглашение. И новое знакомство. Уже с дураками. Уже с другой Женей. Здесь же возникает тема еврейства, столь распространенная и болезненная для современной литературы и современного мира. Но Женя говорит о своих еврейских корнях и о Боге совершенно спокойно, без надрыва, без «пафоса». И это становится ее отличительной чертой. Тем, что выделяет ее и противопоставляет надрыву мира дураков. И возможно, это и позволяет ей в нем находиться.

Возникает здесь и тема сказок. Иллюзий, которые люди так хорошо умеют строить. Иллюзий, что один ребенок лучше другого, что своя вера правильнее чужой, что существует возвышенное и красивое. Тут же обнаруживается, что сказки у главных героев разные, у Жени – «еврейские», ау главного героя – свои, совсем другие, к Богу и «земле обетованной» отношения не имеющие. Это проводит между ними некоторую границу, черту, подчеркивающую зыбкость их близости и любви. Зыбкость их жизни, которая похожа на шаткую горку камней на обрыве.

Но как же быть с темой красоты и прекрасного? Что с ней в этом романе? Вопрос сложный и противоречивый.

«А на свете вообще есть благородные люди? Или это все сказки для дурачков? – Разумеется, сказки для дурачков. Но, к счастью, есть дурачки, которые этим сказкам верят. Они и создают все прекрасное». Это – на одной чаше воображаемых весов. А на другой – поругание красоты, отрицание: «Но почему все так радуются, когда оплевывают красоту?.. - Потому что все уже давно ее тайно ненавидят. Красота спасает нас от ужаса ничтожности, но зато и дает понять, что сами-то мы не того… Нет уж, если нас поселили во дворце, значит, надо его засрать!»
Тесное сплетение красоты и ее полного отрицания пронизывает весь роман. Мы одновременно видим и любовь родителей к их детям-Даунам и безобразность олигофренов, нежность возникающих между главным героем и Женей чувств и сцены их физической близости, прекрасные улочки Европы и откровенно безобразные «экспонаты музеев» и «повадки» людей.
Все это – неразделимо. Поэтому говорить о полном отрицании красоты, которого, казалось бы, так много в романе, все же не получается. Потому что дурачки, верящие в сказки, остаются.

Всего в этом произведении можно выделить три пространственных пласта, три переплетенных истории. Первая – история олигофренов, вторая – история любви, которая не ограничивается главным героем и Женей. Есть еще Гришка – жена главного героя, периодически возникают его расплывчатые, как бы смазанные любовницы из других городов – все то, что было у него до Жени и все то, что ей так неприятно. Третий пласт – путешествие в Финляндию и далее, создание «интернационала дураков». Главные герои ездят по Европе, как будто «интернационал дураков» существует или непременно будет существовать. Но здесь в центре оказываются уже не олигофрены, а обычные люди. И оказывается, что среди них – среди нас – дураков не меньше, чем в интернате. Это люди, «обстреливающие картину за картиной фотовспышками», люди создающие эти картины – экспозиции с кровавыми соплями. Люди, которые хотят выкапывать тела любимых людей, потому что не верят в существование чего-то иного, не физического.

Вся эта атмосфера как бы уничтожает человека. Создает мир, в котором каждый – пустое место для другого. Это повергает в состояние ужаса: «Правда, совершенный, кромешный ужас человеку может внушить только другой человек, для которого он воистину НИКТО. Но лагерь был безлюден, как и сама земля. И все равно сваленные грудой женские волосы, которыми заготовители не успели набить тюфяки, даже среди этой пустыни поседели от ужаса. Даже детская косичка с бантиком была совершенно седая…»

Все внутри обрывается и замирает – крушение сказок. Хотя здесь уже немного другой оттенок того же «никто» - связанный с историей евреев во время Второй Мировой Войны.

Но при этом: «…когда мы оказываемся вдвоем во всей Варшаве, я снова счастлив и бесстрашен». Только вот это «вдвоем» делает из нас людей, позволяет нам быть кем-то друг для друга.

Главному герою хочется кланяться памятнику сказочнику-Андерсену, Женя помнит рецепт датского супа с красными гамбургскими клецками, а строчки стихов произносятся олигофренами, похожими на поэтов. Все смешивается, смещается и вкладывается в контекст. Приближается к нашему миру. К нашим сказкам.

А потом все неожиданно заканчивается – и каждый остается со своими сказками: Лев Аронович прыгает за сыном Максиком с парохода, выбирая сказку, а не самолюбие. Они оба умирают. Их хоронят, с трудом разняв соединенные руки. И в гробу Максик уже даже не выглядит умственно отсталым.

Гришка оказывается в больнице с подозрением на перелом черепа. Женя уезжает к своим сказкам – «в землю обетованную». Все это – разрушение мира. Осталось только разрушение человека. Главный герой забирается на крышу. Казалось бы – самоубийство. Нет, он поступает иначе. Он спускает по водосточной трубе свой телефон. Самоубийство жизни без уничтожения человека. А потом он чувствует себя так, как должен чувствовать себя Бог – он что-то говорит людям (отсюда, с крыши), а они его не слышат и кричат что-то свое в ответ. А он не слышит их. Они никто друг для друга. Потом приезжают спасатели, чтобы снять его с крыши. «Я начал осторожно подниматься на затекшие раскоряченные ноги. И тут меня качнуло. И я отлично разобрал донесшийся снизу вопль — такой же точно, как тогда на палубе. Чем-то мы все-таки умеем друг друга доставать. Я более не был для них никто, и они не были никто для меня».
 
оргкомитет Литературной премии "Студенческий Букер" - 2014. Любые вопросы и комментарии принимаются по адресу studbooker@mail.ru