Российский Государственный Гуманитарный УниверситетЛитературная премия Русский БукерРадиостанция Эхо МосквыЗАО РКСС
Новости
О премии
Архив
Библиотека
Контакты

Сайт студента РГГУ

Георгий Шерстнев

Санкт-Петербург, Европейский университет, Факультет истории искусств, аспирант, 1 год обучения.

О романе Германа Садулаева «Шалинский рейд»

Начнем с тезиса, едва ли требующего особых пояснений. Художественное произведение, делающее своим предметом тот или иной исторический факт, не может существовать полноценно без особого рода комментария. Читатель, даже не критик или исследователь, должен представлять себе, зачем, по какому поводу, с какой идеологической позиции текст, в нашем случае литературный, мог быть создан. Убежденность в том, что нет исторических фактов самих по себе, независимых от окраски или принципа отбора, некая презумпция относительности, дала бы больше свободы для чтения, понятого как удивление, а не узнавание. В «Шалинском рейде» Германа Садулаева мы видим тот редкий в современной романной практике случай, когда сам автор формулирует свою задачу, делая это последовательно и честно, не имея в виду иронии или игры, и, что самое главное, — сугубо литературными средствами, не прибегая к прямой риторике. Кто-то возразит, что роман насквозь пронизан этой самой риторикой, выдающей автора и его позицию по отношению к изображаемым событиям с головой. И эта гипотетическая реплика (звучавшая, уж будем добросовестны, в ряде критических статей по поводу романа) приведет нас к оправданию науки о литературе, пусть она давала бы только элементарное понятие о том, как текст живет и стремится к общению с прочими текстами.

Роман, написанный на материале событий первой чеченской войны, рассказывает, как его читать, и, пожалуй, даже больше — заново учит читать и писать о недавней истории. Русские формалисты почти столетие назад причиной динамики литературного процесса называли борьбу. «У нас нет литературной борьбы», - сетует Борис Эйхенбаум в конце 20-х годов. «Не уживается современный материал с традиционными, почтенными романами», - несколько ранее высказывает другую важную для нас мысль Юрий Тынянов. Едва ли не ключевое метаописание в романе Садулаева - вообще-то размышление о военной истории: для современной войны не подходят традиционные стратегии Второй мировой. Но и писать о Чечне 90-х – не то же самое, что о Великой Отечественной, давшей материал для самого сейчас привычного военного романа. Не только потому что речь в первом случае идет о событиях, которые мы пока помним. Изменившиеся способы передачи информации, иная, если угодно, военная «психология», иные формы официальной пропаганды порождают и тексты иного типа – пока еще «мелочи литературы», из которых должен оформиться новый литературный факт. Существование «книг независимых журналистов», «художественных творений российских солдат», «мемуаров генералов», герой оправдывать не склонен. Но это сюжетная мотивировка, есть и другая: автор очерчивает круг текстов, среди которых роману – быть. Особое место в этом ряду занимают собственно художественные тексты: «Мирные чеченские писатели, члены союзов и академики, начинают издалека –“когда динозавры были маленькими…”. И получается хорошо, исторично. До самого конца двадцатого века получается исторично. Потом, в двух последних главах, посвященных собственно войне, повествование рассыпается на осколки». Вот это и есть несоответствие формы материалу. То самое, о котором говорили формалисты: нельзя писать о гражданской войне, как Лев Толстой. Никого не удивит телевизионный видеоряд, об опасной косности которого настойчиво предупреждает герой: под обыденным углом зрения – сквозь призму телеэкрана - даже невероятное привычно. Проблему можно было бы и обойти – литература достигла иллюзии невиданной свободы. Поэтому сама ее постановка значима.

О роли личности в творчестве Толстого юный Тамерлан весьма не случайно пишет школьное сочинение. В поисках подходящей формы для острого современного материала, Садулаев практически повторяет схему, описанную Мариэттой Чудаковой применительно к «Белой гвардии» Булгакова, где привычное объективное «толстовское» повествование заостряется, приобретает напряжение благодаря введению автобиографизма: личное отношение автора к описываемым событиям различными средствами систематически проникает в текст, а значит должно вычитываться. «Шалинский рейд» тоже можно прочесть двояко: особо выделенная фактология, смущавшая критиков, тех, что видели в романе примат публицистичности, - с реальными именами и датами – является в сущности частью длинного интроспективного монолога от лица персонажа с раздробленным сознанием. Головная боль Радуева-мученика – только функция от мигрени повествователя. Реальные мотивировки разрушаются: «Откуда я все это знаю? Я не знаю. Я вижу это». История - последовательная цепь фактов – осознается как персональный кошмар, и тем самым остраняется. Не роль личности в истории – всё наоборот. Впрочем, и экзистенциальная бездна не дана сама по себе – Садулаев постоянно указывает на тексты, которые должны вести читателя через роман. «Подвиг» двоих чеченцев, оборонявших мост на подходах к Шали, дает автору повод указать на «Илиаду», а вечно откладывающиеся президентские переговоры неожиданным образом вводят кафкианский текст - рутинность информационных сообщений разрушается самыми различными способами. В круг чтения Максимуса Семипятницкого из более ранней садулаевской «Таблетки» предсказуемо входил Виктор Пелевин, в «Шалинском рейде» начитанный персонаж-повествователь останавливается на модернизме. Много общего у романа с «модернизмом» русского извода. Если это и не про «Войну и мир», то «поток сознания» из «Севастополя в мае» будет как раз уместно вспомнить. На насыщенности аллюзиями роман, конечно, не замкнется, раз мы уже усвоили, какой принцип лежит в основе: вполне явный автобиографический слой, подобный булгаковскому, тут же даст о себе знать и позволит в новом свете увидеть целое.

Не вызывает сомнений чисто литературная декларативность романа, послужившая причиной некоторой схематичности – что, впрочем, и требуется от ясных манифестов. Тем более удивительно, что самый яркий отклик на роман курьезен и принадлежит страшному чеченскому президенту. Современный литературный процесс этим фактом характеризуется достаточно красноречиво. Очевидно, здоровую литературную ситуацию определяет не уровень таланта, а уровень самосознания. Литература появляется только в литературном споре, не в эфемерных, и всегда, в сущности, привычных разговорах о политике.

оргкомитет Литературной премии "Студенческий Букер" - 2014. Любые вопросы и комментарии принимаются по адресу studbooker@mail.ru